Формально никакого решения об отделении 19 октября принято не будет. Десятый вопрос бюллетеня звучит так: ««Должна ли Альберта оставаться провинцией Канады или правительству Альберты следует начать предусмотренный Конституцией Канады юридический процесс, необходимый для проведения обязательного провинциального референдума о выходе Альберты из состава Канады?»
Более того, результат нынешнего голосования сам по себе юридически необязателен. Получается почти анекдотическая конструкция — референдум о том, следует ли начать процедуру проведения настоящего референдума. Но иногда именно такие юридические тонкости лучше всего показывают, насколько далеко зашёл политический процесс. То, что ещё недавно считалось экзотической фантазией радикалов, теперь напечатано на официальном избирательном бюллетене.
В 2019 году канадские политологи Барри Купер и Дэвид Беркусон развлекались футурологией, представляя, как в 2039 году западные провинции покидают Канаду и создают нефтяную «Республику Северо-Запада». Семь лет спустя шутка уже выглядит менее смешной. В 2021 году 61,7% участников референдума в Альберте проголосовали за исключение из канадской Конституции положения о выравнивающих платежах, а в 2022-м провинция приняла Закон о суверенитете, позволяющий ей сопротивляться определённым действиям федерального правительства. Теперь очередь дошла до вопроса о самом существовании федерации в её нынешнем виде.
На первый взгляд перед нами совершенно необычный сепаратизм. Альбертцы не являются отдельной нацией, у них нет собственного языка, особой религии или памяти об утраченной государственности. Они не каталонцы, не шотландцы и даже не квебекцы. Один из политологов называет альбертский случай «аномальным»: движение строится прежде всего на фискальных и экономических претензиях.
Но историки, специализирующиеся на Гражданской войне в США, пожалуй, удивились бы другому: что здесь вообще нашли аномального? Происходящее в Канаде очень уж напоминает другую историю, разыгравшуюся на том же континенте полтора столетия назад. Только карту надо повернуть на девяносто градусов.
Вместо Юга — Запад
Соединённые Штаты накануне Гражданской войны состояли из двух всё сильнее различавшихся хозяйственных миров. Север превращался в промышленную, финансовую и торговую державу. К 1860 году на северные штаты приходилось около 90 процентов промышленного производства страны. Юг оставался преимущественно аграрным экспортным хозяйством: он производил две трети мирового хлопка, зато располагал лишь 13 процентами американских банков и 29 процентами железнодорожных путей. Но при этом «Король Хлопок» к 1860 году обеспечивал более 60% всего американского экспорта – и соотсветственно, поступлений в казну (подохождного налога тогда как такового ведь не было государство кормилось за счет таможенных поступлений).
Здесь необходимо сделать принципиальную оговорку. Было бы упрощением объявлять Гражданскую войну просто ссорой промышленников Севера с плантаторами Юга из-за тарифов и денег. Рабство и вопрос о возможности его распространения на новые территории тоже были важнейшим вопросом, но! Рабство одновременно было фундаментом определённой хозяйственной системы. Богатство Юга заключалось в земле, хлопке и рабах; богатство Севера — в фабриках, банках, железных дорогах, торговле и городах. Политический спор поэтому совпал с географией двух экономик.
Современная Канада, разумеется, не стоит перед конфликтом такого характера и масштаба. Но её экономическая карта вызывает странное ощущение déjà vu. Только здесь вместо американского Юга находится канадский Запад.
Онтарио и Квебек образуют историческое промышленное, финансовое и политическое ядро страны. Здесь находятся автомобилестроение, аэрокосмическая промышленность, переработка, финансовые институты, значительная часть технологического сектора. На Западе лежит другая Канада — нефть и газ Альберты, калий и уран Саскачевана, зерно прерий. Один мир производит преимущественно сложную промышленную продукцию и услуги, другой вытаскивает богатство из земли и продаёт его на мировом рынке.
Хлопок в этой схеме заменён нефтью.
Но даже направление торговли удивительно похоже. Плантаторы американского Юга середины XIX века смотрели через Атлантику на главного потребителя своего хлопка — прежде всего британскую текстильную промышленность. Альберта смотрит через границу на Соединённые Штаты. В 2025 году она экспортировала туда товаров на 151,5 миллиарда канадских долларов; США остаются с огромным отрывом её главным внешним рынком.
85% экспорта этой провинции направляется в США.
То есть политическая ось канадского государства проходит с востока на запад, а естественная экономическая ось Альберты – строго с севера на юг.
Кто кого кормит
И тут появляется неизбежный вопрос всякой богатой провинции: если богатство находится у нас под ногами, почему распоряжаются им где-то там, вдалеке от нас?
В Канаде этот вопрос имеет долгую историю. Альберта и Саскачеван стали провинциями в 1905 году, но контроль над природными ресурсами получили лишь в 1930-м. После обнаружения нефти в Альберте в 1947 году отношения с федеральным центром неизбежно превратились в спор о том, где заканчивается власть Оттавы над общенациональной экономикой и начинается право провинции распоряжаться собственными ресурсами.
Самый болезненный эпизод произошёл в 1980 году, когда правительство Пьера Трюдо ввело Национальную энергетическую программу — NEP. Посредством регулирования цен и перераспределения доходов федеральное правительство фактически направляло часть ресурсного богатства Альберты на поддержку энергоёмкой экономики восточных провинций.
Альберта ответила лозунгом, который трудно назвать образцом канадской вежливости: «Пусть восточные ублюдки замерзают в темноте!»
Сорок шесть лет спустя эту автомобильную наклейку полезно помнить лучше многих трактатов о канадском федерализме. В ней вся политическая экономия конфликта: нефть находится здесь, потребитель находится там, а между ними стоит федеральное государство, устанавливающее правила распределения доходов.
К этому добавляется система выравнивающих платежей. Юридически популярная формула «Альберта платит Квебеку» неточна: деньги собирает и распределяет федеральное правительство. Но политическое восприятие устроено проще бухгалтерского механизма. Богатая провинция видит себя донором системы, тогда как часть восточных провинций — её получателями.
Так возникает старое как федерализм ощущение: мы производим, они распределяют.
Хлопок против фабрики, нефть против фабрики
Есть и ещё одно замечательное сходство. Американский Юг продавал хлопок на мировом рынке, но значительную часть необходимых промышленных товаров покупал извне. Отсюда его давний конфликт с протекционистскими тарифами северной промышленности. Производитель экспортного сырья заинтересован прежде всего в дешёвом доступе к мировому рынку; промышленник заинтересован в защищённом национальном рынке. Один боится препятствий экспорту, другой — дешёвого импорта.
История канадского Запада демонстрирует похожую механику. Тарифная политика XIX века защищала тарифами промышленность Онтарио и Квебека. В официальном восточном изложении получался прекрасный обмен: тарифы создавали промышленность, налоги финансировали железные дороги, железные дороги позволяли западным фермерам вывозить зерно.
С Запада эта идиллия выглядела иначе. Фермер продавал зерно по цене, на которую не мог повлиять, зато сельскохозяйственные машины, одежду и другие промышленные товары вынужден был покупать на «защищённом» тарифами канадском рынке — то есть дороже.
Разумеется, из этого не следует, что альбертцы каждое утро просыпаются, подсчитывают межбюджетные трансферты и после этого становятся сепаратистами.
Экономический конфликт постепенно обрастает культурой.
В Торонто и Монреале формируется космополитическая, городская, всё более прогрессивная Канада. В Альберте культивируется образ фронтира — фермер, ковбой, нефтяник, человек, который зарабатывает собственными руками и которому далёкий чиновник в Оттаве объясняет, как именно следует пользоваться найденной под собственными ногами нефтью.
Экономическая граница постепенно превращается в культурную, культурная — в политическую, политическая — в конституционную.
И здесь снова вспоминаются США 1860 года. Северянин и южанин спорили уже не только о хозяйстве. Они всё чаще представляли друг друга носителями несовместимых образов жизни. Именно поэтому хозяйственный компромисс становился всё труднее: уступить другой стороне означало уже не потерять несколько долларов, а признать поражение собственного представления о правильном устройстве общества.
В современной Канаде до подобной точки бесконечно далеко. Но механизм формирования региональной идентичности можно разглядеть уже сейчас.
Представительство без власти
Есть ещё одно обстоятельство, которое превращает экономическое недовольство в политическое. Три западные провинции – Альберта, Саскачеван, Манитоба — в большинстве своих федеральных округов голосуют за консерваторов. Но Онтарио и Квебек располагают почти 60 процентами мест в Палате общин. В результате часть западных избирателей получает психологически крайне неприятный опыт: можно раз за разом почти единодушно голосовать против правительства — и раз за разом получать это правительство благодаря избирателям другой части страны.
Федерация начинает восприниматься не как механизм представительства, а как машина постоянного политического поражения.
Именно здесь экономический конфликт приобретает конституционный язык. Если нельзя изменить политику центра, возникает желание ограничить власть центра. Если её невозможно достаточно ограничить — появляется вопрос, нужен ли вообще этот центр.
Отсюда требование о собственной полиции, пенсионной системе, собственной налоговой службе, расширение провинциальной юрисдикции. Один из идеологов «сепаратистской» Калгарийской школы Том Флэнаган совершенно откровенно описывает нынешнюю стратегию как «автономизм»: выжимать из Оттавы всё больше полномочий, сохраняя возможность перехода к одной из форм сепаратизма, если давление центра станет чрезмерным.
Это уже не романтика ковбойских шляп. Это стратегия торга.
Причём сепаратизм оказывается полезен даже тогда, когда отделяться никто не собирается. И результат уже виден. В мае Альберта и федеральное правительство в Оттаве договорились о перспективах нефтепровода к западному побережью, который должен облегчить экспорт нефти на азиатские рынки. Один из представителей Калгарийской школы прямо связывает уступчивость Оттавы с усиливавшейся сепаратистской угрозой.
Получается политический инструмент, которым выгоднее угрожать, чем пользоваться. Ядерная бомба провинциальной политики.
Но куда уходить?
И здесь американская аналогия внезапно делает ещё один поворот. Южные штаты в 1861 году рассчитывали, что хлопок обеспечит им внешнюю поддержку. «Король Хлопок» должен был заставить прежде всего Великобританию считаться с Конфедерацией. Расчёт оказался ошибочным, но сама логика была понятна: сырьевая экономика полагала, что мировой рынок гарантирует ей политическую самостоятельность.
Альбертские сепаратисты рассуждают похожим образом о нефти. Однако существует очевидная географическая проблема. Альберта не имеет выхода к морю. Главный рынок находится в Соединённых Штатах. Трубопроводы проходят через территории, которые после гипотетического отделения окажутся иностранными. Возникнут вопросы о торговых соглашениях, федеральном имуществе, государственном долге, валюте, обороне и доступе к транспортной инфраструктуре.
Поэтому независимость от Оттавы способна очень быстро превратиться в ещё большую зависимость от Вашингтона. В этом заключается главный парадокс альбертского сепаратизма. Провинция возмущается зависимостью от далёкого центра на Востоке, но её собственная хозяйственная структура всё сильнее привязывает её к гораздо более могущественному центру на Юге.
Можно избавиться от Оттавы и обнаружить, что»королем» стал Вашингтон.
Референдум о бухгалтерии
И всё-таки 19 октября интересно будет наблюдать не за тем, сколько жителей Альберты захотят немедленно поднять новый государственный флаг. Такого вопроса им даже не задают.
Интереснее другое. В 2021 году почти две трети участников голосования потребовали убрать из Конституции обязательство по выравнивающим платежам. Затем появился Закон о суверенитете. Потом разговоры о собственной полиции, пенсионной системе и налоговой службе. Теперь избирателю впервые предложено официально выбрать между сохранением Альберты как канадской провинции и запуском юридической дороги к настоящему референдуму об отделении.
До отделения отсюда чрезвычайно далеко. Более того, сегодняшнее большинство жителей провинции его не поддерживает. Но для историка интереснее направление движения, чем конечная станция.
Потому что история Соединённых Штатов показывает одну неприятную закономерность. Региональные конфликты редко начинаются с желания разрушить государство. Сначала спорят о тарифе. Потом — о налогах. Затем — о полномочиях федерального правительства. Потом выясняется, что две части страны совершенно по-разному понимают справедливость. И лишь после этого появляется вопрос, обязательно ли им вообще жить в одном государстве.
Предсказывать Канаде судьбу США 1861 года было бы не историческим анализом, а литературой. Но типологическое сходство двух конфликтов всё же трудно не заметить. Там был богатый сырьевой Юг, продававший хлопок внешнему миру, и промышленно-финансовый Север. Здесь — богатый сырьевой Запад, продающий нефть прежде всего Соединённым Штатам, и промышленно-финансовый Восток.
Там спорили о границах федеральной власти и правах штатов. Здесь спорят о границах федеральной власти и правах провинций.
Там экономический конфликт постепенно получил собственную географию, культуру и политическую мифологию. В Канаде происходит нечто отдалённо похожее.
Ключевая разница разве что в том, что находится под ногами потенциальных сепаратистов.
В 1860 году там рос хлопок. В 2026-м там лежит нефть.
Ксаверий БЕЛЫЙ.
Подпишитесь на главное за день
Telegram-канал PRESS.LV — срочные новости и эксклюзивы.
Будьте первым, кто прокомментирует
Для участия в обсуждении нужен аккаунт PRESS.LV.