Ольга Шилова о своем «Наблюдателе»: «Хочется подлезть к нему, между коленок усесться и смотреть не на него — а вместе с ним»

— Я называю «Наблюдателя» человечком у Swedbank, — говорит Ольга.

— Он как наземная часть реки — через глаза впитал эту воду и стал таким же текучим. Хочется подлезть к нему, между коленок усесться и смотреть не на него — а вместе с ним, в одном направлении. Как это бывает с живым человеком, которого любишь.

— По-русски я с удовольствием нарекла бы его созерцателем. Но в латышском языке нет адекватного слова, вот и пришлось придумать длинное несуразное название.

Автор народной скульптуры

— Кто-то сказал, что в работах вы самоироничны. Пожалуй, нужно говорить не об иронии, а об обобщении, о философском подъеме над темой. В «Наблюдателе» воплотилась очень красивая мысль, которую можно и увидеть, и почувствовать, и понять; подход к мысли получился очень объемный. И у рижан к человечку особое, личностное отношение. Они даже называют его по-своему: «Считающий башни Риги», «Наблюдатель», «Копьеметатель»…

— «Отдыхающий». Рыбаки его называют длинным червяком — мне это очень нравится. Значит, они нашли в нем что-то родное и близкое. Не согласна с одним — что это памятник кризису. Потому что скульптура появилась еще до него.

— Народной эту скульптуру можно назвать и по другой причине. Насколько помню, дело было так. Hansabanka — ныне Swedbank — обратился к служивому люду с призывом: перестаньте вы дарить друг другу к праздникам блокнотики с логотипами! Лучше перечисляйте на наш счет деньги, и мы на эти деньги подарим городу скульптуру.

— Что-то такое вспоминаю. Но я эту историю узнала в день открытия скульптуры. Был конкурс, не такой, как сейчас, — 15 страниц условий и в конце концов ничего. Пригласили нескольких скульпторов и попросили представить работы, которые можно было бы разместить возле банка. Только чтобы это не было связано ни с банком, ни с деньгами, чтобы это было искусство. Я даже сначала подумала: может быть, на фасад что-то нацепить такое? Помню, самыми последними моими вариантами остались чайка — в такой же стилистике — и вот этот человечек. Он уже существовал в небольшом размере, поучаствовал в нескольких выставках и был приобретен для коллекции фарфорового завода в Дании в 1998 году.

— Алюминиевый вариант 1994 года?

— Цинковый. Ошибка в каталоге.

— Были еще алюминиевый «Мечтатель» 1999 года, бронзовый «Полулежащий» 2007 года, напоминающие все того же героя.

— Банк раньше уже приобретал мои небольшие работы в галереях — они были в интерьерах, и их перевезли в новое здание. Так что работники освоили мой язык, успели оценить его воздействие на публику, что, возможно, и помогло получить заказ. Но поначалу я даже не сразу откликнулась, потому что устала от бесплодных конкурсов и уже ни во что не верила. А в реальности получился мой самый фантастический проект.

— Чудесно, что в этом вы уверены сами.

— Ну теперь да: и самый удачный, и свободный, и правильный проект. Потому что установка такая была: делайте что хотите. Даже не просто что хотите, а что надо. Я два года уточняла место, размер, разворот, не знала, как решить постамент. И архитектор Андрис Кронбергс дал мне блестящую идею: да не нужен постамент — пусть сидит в траве! Так что пришлось большое внимание уделить подземной части объекта, фундаменту. Это же строительство! Если памятник просто поставить, его поведет. И для каждой детали — пятки, локтя, спинки — я сама делала опалубку для бетонирования. Поначалу мне не доверяли: ну девчонка, разве она может сделать опалубку?

— А сколько вам было?

— Взрослая уже была — тридцать с чем-то. Надо посчитать. (Памятник установлен в 2007 году. — Авт.). Можно было поступить проще — забетонировать ковер, но тогда там не росла бы трава. Так что сделали фундамент: под землей квадратная платформа, а из платформы вверх идут опоры.

— Когда я проезжаю мимо «Наблюдателя», каждый раз думаю: скульптор не придвинул его поближе к мосту, откуда его видели бы все и всегда, а устроил там, где ему лучше. Он не имеет отношения к транспорту — только к реке, к виду на другой берег.

— Был вариант посадить его поближе к мосту — я посмотрела на всю эту ситуацию со всех точек и с различных ракурсов. К открытию даже был сделан фильм из визуализаций, в котором он прыгал с одного места на другое.
Выжившие идеи

— Весь последний год я провела в конкурсах и в результате получила один заказ. Это будет фигура Аспазии примерно в человеческий рост: она появится на дюне напротив дома-музея в Дубулты — скорее всего, или в следующем году, или через год. А остальные пять проектов стали для меня пустой тратой времени, кладбищем идей.

— Что-то не вышло в народ, но ведь в какой-то форме оно у вас осталось?

— Я же не могу потом этот эскиз предлагать в другом конкурсе или выставлять! Я выставляю работы конкретные, а не какие-то неудачные попытки.

— Это не значит, что они неудачные. Просто им не повезло.

— И все равно я так не поступаю — до этого еще не дошло. Я все-таки занимаюсь вещами, которые я представляю как готовую, законченную работу.

— А какие проекты удались и что можно увидеть сегодня?

— Попытаюсь вспомнить, что у меня проникло в среду… Первая работа — фонтан: лошадь, пьющая воду; установлена в Вентспилсе в 1998 году. По-моему, она прекрасно выглядит и сейчас, хуже не стала.

— Она замечательно выглядит! Полированный гранит отражает небо — как вода.

— Вторая работа — попробую вспомнить… По-моему, это тоже фонтан — «Водяной столб» в Цесисе. Проходила реконструкция парка, но столб стоит до сих пор, так что какую-то проверку временем он уже прошел. А в Риге можно увидеть «Зиедониса» в атриуме Латвийской Национальной библиотеки, «Инесе Думпе» в вестибюле Нового зала Оперы, человечка на набережной и зеленую рыбу-камбалу в конце променада Спикери. Рыба победила в конкурсе и предназначалась для площади Ливов, но с площадью теперь связаны другие планы, и в позапрошлом году камбале Leste нашли место на набережной Даугавы.

Скульптор работает глазами

— За участие в выставке «Осень-2014. Черные псы» в галерее Союза художников я получила первую премию, что означало право на персональную выставку в этом зале: такой там обычай. Но поскольку зал для меня был великоват — на тот момент точно,- я организовала выставку работ студентов отделения скульптуры «Т-фактор». У меня душа болела смотреть, что никто не видит, какие наши дети талантливые и как самоотверженно они трудятся. Это был мой первый серьезный кураторский опыт.

— Что вы даете ученикам лично от себя?

— Умение видеть форму, понимать ее. Скульптору нужно видеть — он глазами работает. Будущим скульпторам я преподаю лепку, а композицию — студентам отделения живописи и визуальной коммуникации. Но особых рецептов успеха дать не могу, потому что по опыту знаю: советы учителей уже не годятся для учеников. Когда веду композицию, не хочу влезать в чужую душу, в чужие мышление, характер, мне не хочется навязывать что-то свое.

Вот вы спрашиваете, что я им даю. А мне кажется, что я стараюсь своего ничего им не давать, чтобы не сдвинуть, не переделать, не переломать, не перекроить. Хотя, наверное, своей лепкой академической я в них что-то меняю. Чему есть оправдание: лепка — это основа ремесла, это как для легкоатлета бег. Тренировка. В этом процессе они могут и себя почувствовать, и найти свой почерк.

— Раньше вы передавали в скульптуре собственную мысль и придавали ей абсолютно свою форму — личную, характерную только для вас. Я стараюсь понять переход к историческому образу Аспазии в дюнах.

— Я давно к этому готовилась — например, ставила перед собой задачу сделать гиперреалистическую работу или создавала портреты героинь в проекте «Календарь грез». И если раньше у меня была папка с эскизами, то сейчас я собираю материал в компьютере. Вот, например, папка «Платье Аспазии»: сижу по вечерам, изучаю покрой и силуэт нарядов начала XX века.

— Но ведь когда человек утрачивает собственный почерк, это тоже страшно!

— Если я верю в себя, то, развиваясь, буду по-прежнему иметь свой почерк. Я ставлю перед собой высокую планку — иду на риск быть непонятой всю жизнь. Но я на это иду, потому что не хочу перемалывать одно и то же. Меняюсь, чтобы не повторять себя снова и снова, но в более низком качестве, как это порой бывает. Я ведь Аспазию не леплю с фотографии один к одному, как соцреалист. Она хоть и реалистичная, но все равно даже не стилизованная, а очень стильная.

— Стилизация — это отход от документальности. А стильность тогда что?

— Мы ведь говорим о человеке: «Он такой стильный!»

— Значит, у него есть вкус, который проявляется особым образом.

— У Аспазии шляпка наверх, бюст вперед. На ней костюм того времени, каким его я, Ольга Шилова, вижу, привнося в изображение пластические ценности: форму, линию, ритм, массы… Линия, силуэт для меня всегда были важны.

Аспазия, ещё не тронутая судьбой

— Как ваше отношение к ней отразилось в скульптуре?

— В то время женщине позволить себе такую дерзость — быть поэтом, заниматься интеллектуальным трудом… Это многих могло раздражать. На мой взгляд, в этом смысле она подвижница. Мы привыкли видеть ее в возрасте — а я хотела сделать Аспазию молодую, привлекательную, еще не сломленную болезнями, возможно, еще до знакомства с Райнисом. Ведь идеализм и вера в то, что можно изменить человечество, характерны именно для молодых людей. Она, как мои студенты, еще не тронута судьбой, во всей фигуре чувствуется упругость.

Не хотелось бы называть ее памятником: это портрет, скульптурный объект. Я изучала костюм и старалась отразить его пластическую суть, перелепила несколько блузок, несколько платьев, пока не нашла фасон, который будет смотреться именно в скульптуре. Кружева пришли из более позднего периода: такие мы видим на фотографиях, когда ей было, по-моему, и 30, и 50 лет. Получилось всего понемножку. Я работала как дизайнер одежды, но в варианте скульптурном. А ведь было бы проще взять одну фотографию и изваять, как оно было, один к одному. Теперь сама думаю: почему я так не сделала?

Сопротивление материала

— Художнику, когда он работает, очень сложно объяснить то, что он делает, увидеть со стороны и разложить все по полочкам. И если мне позвонить, когда я леплю, я буду такая косноязычная… Я могу просто не понять, кто, что и как. Когда человек лепит, он обезоружен, не защищен. Потому что ему нужно получать информацию… Сейчас мы про космос начнем — это бред, конечно, но так оно и есть: ты ждешь помощи.

И чтобы ее получать, тебе нужно раскрыться — и вдруг звонят: давай поболтаем! Или просят дать интервью о работе, которую ты два месяца назад делал. И ты ничего не можешь вспомнить, потому что ты уже в другом. Когда я слышу, что художник хорошо знает, что говорить, мне это кажется подозрительным. Я была на открытии одной выставки — выступал художник и ничего не мог объяснить толком. Он был еще в том состоянии, когда человек тыркается, тычется. Я поняла, что он мучается. Он был искренним, и я это ценю.

— Художник идет на поводу у ситуации, на поводу у вдохновения, и хорошо, что материал не сопротивляется — наоборот, помогает работать, делает подсказки.

— Это интуитивный подход. Но сейчас, подавая заявку в Фонд культурного капитала, ты должен описать, что сделаешь, как сделаешь, и только тогда, может быть, получишь деньги. А ведь пока ты работаешь, экспериментируешь, тебе может еще пять других идей прийти и ты перескочишь с одной на другую. Или будешь стоять на распутье.
—

Работать на заказ — значит делать то, что обещал сделать, связать фантазию по рукам и ногам.

— Моя задача как раз в том, чтобы найти ситуацию, когда ты кому-то что-то пообещал и от тебя чего-то ждут. А то ты на 90 процентов весь такой свободный, такой свободный…

Досье «СУББОТЫ»

* Ольга родилась в Вентспилсе. Когда училась в четвертом-пятом классах — приезжала под Резекне к бабушке на каникулы, вырезала из наста блоки и высекала скульптуры из снега («За неделю, пока мы там были, хорошая коллекция образовалась»).

* В 1991 году окончила отделение скульптуры Латвийской академии художеств, в 2001 году стала лектором, в 2004 году — доцентом, а с 2001 года — ассоциированным профессором Латвийской академии художеств, где преподает вместе с мужем Глебом Пантелеевым.

* Автор скульптур, установленных в городской среде (Рига, Юрмала, Лиепая, Лимбажи, Цесис, Вентспилс), памятных досок, статуэток, вручаемых призерам 13 конкурсов («Пять призов я перечислила — еще какие-то наверняка были»). Монет с изображением аиста 2001 и 2015 годов и золотой монеты «Копьеметатель», посвященной Олимпийским играм 2000 года в Сиднее (заказ Банка Латвии).

* Работы автора находятся в коллекциях Латвийского Национального художественного музея, «Арсенала», Swedbank, Юрмальского городского музея, Ventspils nafta, оргкомитета Международного скульптурной биеннале на Хоккайдо, Royal Copenhagen в Копенгагене, испанского фонда Murcia Futura, в собраниях Мариса Витолса и меценатов Зузансов.

Людмила МЕТЕЛЬСКАЯ.